Берег Марны — Поль Сезанн

Берег Марны   Поль Сезанн

Постимпрессионисты отказываются от простой фиксации световых явлений, от передачи на холсте точных зрительных ощущений. Они стремятся к большему синтезу формы и цвета, желая придать изображению обобщающий характер, выразить представление о мире вообще. Картина «Берег Марны» написана на два года позднее «Стога сена» К. Моне, между тем и художественный замысел и живописный строй этого полотна принципиально иные.

Пейзаж Сезанна подчеркнуто статичен: почти горизонтальной линии берега реки противопоставлены строгие вертикали дома и деревьев на берегу. Неподвижность пейзажа усиливается тем, что он отражается в зеркальной, словно застывшей, воде. Если у импрессионистов мир порою растворялся в солнечном блеске, в постоянно меняющейся световоздушной атмосфере, то у Сезанна он вновь обретает весомость: в пейзаже подчеркнута структура здания и объемность массы деревьев.

Однако природа предстает иной, чем в картинах старых мастеров. Здесь нет иллюзорно написанной листвы.

Деревья в картине образуют обобщенную геометризированиую, словно граненую, массу. Сезанн заимствовал у импрессионистов очищенную от черного цвета палитру. Тем не менее колорит картины темный и холодный: доминируют синие и сине-зеленые тона, их «поддерживают» коричневый и фиолетовый.

Большую роль в колористической системе художника играет так называемый «протекающий» цвет, т. е. один и тот же цвет, проступающий в живописи неба и воды, деревьев и почвы. Благодаря этому полотно обретает внутреннее единство, целостность.

Сводя пеструю красочность окружающего мира к строго определенным колористическим сочетаниям, обобщая и геометризируя предметные формы, Сезанн отбрасывает все лишнее, случайное, преходящее. Непритязательный мотив с банальной дачной виллой приобретает у него особую одухотворенность. Архитектонично построенный, суровый по цвету пейзаж «Берег Марны» молчаливой торжественностью заставляет вспомнить классические ландшафты Пуссена, чье высоко этическое творчество служило для Сезанна образцом.

Картина поступила в Эрмитаж в 1930 году из Государственного музея нового западного искусства в Москве.